Неточные совпадения
Она вытянула
белые руки пред
животом.
Прозоров оказался мужчиной длинным, тонконогим, со вздутым
животом,
живот, выпирая из жилета и брюк, показывал
белую полосу рубахи.
Начиная объяснение задаваемого урока, Егоров подходил к первой парте и упирался в нее
животом. На этот предмет ученики смазывали первую парту мелом. Дитяткевич в коридоре услужливо стирал
белую полосу на
животе Егорова, но тот запасался ею опять на ближайшем уроке.
Генерал Стрепетов сидел на кресле по самой середине стола и, положив на руки большую
белую голову, читал толстую латинскую книжку. Он был одет в серый тулупчик на лисьем меху, синие суконные шаровары со сборками на
животе и без галстука. Ноги мощного старика, обутые в узорчатые азиатские сапоги, покоились на раскинутой под столом медвежьей шкуре.
Потом он сам отвел Хлебникова в лагерь. Пришлось вызывать дежурного по роте унтер-офицера Шаповаленко. Тот вышел в одном нижнем
белье, зевая, щурясь и почесывая себе то спину, то
живот.
Это был молодой человек с крошечным лбом, с совершенно плоским черепом, со впалой грудью и с выдавшимся
животом, в байковом халатишке, в толстом, заплатанном
белье и порыжелых туфлях.
Баба с двойным, перетянутым
животом и с глупым озабоченным лицом вошла в зал, низко поклонилась графу и покрыла стол
белой скатертью. За ней осторожно двигался Митька, неся закуски. Через минуту на столе стояли водка, ром, сыр и тарелка с какой-то жареной птицей. Граф выпил рюмку водки, но есть не стал. Поляк недоверчиво понюхал птицу и принялся ее резать.
— Места-то какие: Кашемир, Гюллистан! — восклицает он, играя
животом, — женщины-то какие!"Груди твои, как два
белых козленка! лоно твое…"ффу!
Патер опустился на кресло около маленького стола и сложил свои
белые, выхоленные руки на
живот.
У ворот избы Тараса действительно сидел Кишкин, а рядом с ним Окся. Старик что-то расшутился и довольно галантно подталкивал свою даму локтем в бок. Окся сначала ухмылялась, показывая два ряда
белых зубов, а потом, когда Кишкин попал локтем в непоказанное место, с быстротой обезьяны наотмашь ударила его кулаком в
живот. Старик громко вскрикнул от этой любезности, схватившись за
живот обеими руками, а развеселившаяся Окся треснула его еще раз по затылку и убежала.
Она вытянула
белые руки перед
животом».
В обществе, главным образом, положено было избегать всякого слова о превосходстве того или другого христианского исповедания над прочими. «Все дети одного отца, нашего Бога, и овцы одного великого пастыря, положившего
живот свой за люди», было начертано огненными буквами на
белых матовых абажурах подсвечников с тремя свечами, какие становились перед каждым членом. Все должны были помнить этот принцип терпимости и никогда не касаться вопроса о догматическом разногласии христианских исповеданий.
Овца забилась, ее ясные, глупые глаза заворочались, мимо руки бурята ползли из
живота вздутые
белые внутренности.
Кербалай, маленький, юркий татарин, в синей рубахе и
белом фартуке, стоял на дороге и, взявшись за
живот, низко кланялся навстречу экипажам и, улыбаясь, показывал свои
белые блестящие зубы.
Уже рассвело и взошло солнце, засверкал кругом снег, а он все стоял поодаль и лаял. Волчата сосали свою мать, пихая ее лавами в тощий
живот, а она в это время грызла лошадиную кость,
белую и сухую; ее мучил голод, голова разболелась от собачьего лая, и хотелось ей броситься на непрошенного гостя и разорвать его.
Глазки, смотревшие вообще сонливо, проявляли также оживление и беспокойство по утрам и вечером, когда мисс Бликс брала Пафа за руку, уводила его в уборную, раздевала его донага и, поставив на клеенку, принималась энергически его мыть огромной губкой, обильно напитанной водою; когда мисс Бликс при окончании такой операции, возлагала губку на голову мальчика и, крепко нажав губку, пускала струи воды по телу, превращавшемуся тотчас же из
белого в розовое, — глазки Пафа не только суживались, но пропускали потоки слез и вместе с тем раздавался из груди его тоненький-тоненький писк, не имевший ничего раздраженного, но походивший скорее на писк кукол, которых заставляют кричать, нажимая им
живот.
Дернуло спину, потом вдавило
живот — и ровно застучали колеса по
белому камню: въехали на шоссе. Лошадь пошла шагом, и сразу стало тихо, светло и просторно. В лесу, когда мчались, все казалось, что есть ветер, а теперь удивляла тишина, теплое безветрие, и дышалось свободно. Совсем незнакомое было шоссе, и лес по обеим сторонам чернел незнакомо и глубоко. Еремей молчал и думал и, отвечая Колесникову, сказал...
Прослышал купеческий сын от соседской прачки, будто в слободе за учебной командой древний старичок проживает, по фамилии Хрущ, скорую помощь многим оказывает: бесплодных купчих петушиной шпорой окуривал, — даже вдовам и то помогало, — от зубной скорби к пяткам пьявки под заговор ставил. Знахарь не знахарь, а пронзительность в нем была такая: за версту индюка скрадут, а ему уж известно, в чьем
животе белое мясо урчит.
Боль, тебе говорю, в
животе непереносная, а все гуду. И так целую ночь целехонькую на мне тарабанили; целую ночь до
бела до света была я им, крещеный человек, заместо тарбана; на утешение им, бесам, служила.
Он был в культурном мундире и в культурных
белых штанах; лицо его, напоминавшее морду красивейшего из мопсов, выражало сильнейшее утомление; щеки одрябли, под глазами образовались темные круги;
живот колыхался, ноги тряслись.
Нога, другая нога — неужели все кончено? Нерешительно раскрывает глаза и видит, как поднимается, качаясь, крест и устанавливается в яме. Видит, как, напряженно содрогаясь, вытягиваются мучительно руки Иисуса, расширяют раны — и внезапно уходит под ребра опавший
живот. Тянутся, тянутся руки, становятся тонкие,
белеют, вывертываются в плечах, и раны под гвоздями краснеют, ползут — вот оборвутся они сейчас… Нет, остановилось. Все остановилось. Только ходят ребра, поднимаемые коротким, глубоким дыханием.
По опушке леса крадется маленький сутуловатый мужичонок, ростом в полтора аршина, в огромнейших серо-коричневых сапогах и синих панталонах с
белыми полосками. Голенища сапог спустились до половины. Донельзя изношенные, заплатанные штаны мешками отвисают у колен и болтаются, как фалды. Засаленный веревочный поясок сполз с
живота на бедра, а рубаху так и тянет вверх к лопаткам.
— Тпррр! — строго сказал Калашников и сел на свою лошадь; одна половинка ворот была отворена, и около нее навалило высокий сугроб. — Ну, поехала, что ли! — прикрикнул Калашников. Малорослая, коротконогая лошаденка его пошла, завязла по самый
живот в сугробе. Калашников
побелел от снега и скоро вместе со своею лошадью исчез за воротами.
Он был невысок ростом и так худ, что при раздевании у него каждое ребро вылеплялось, а
живот втягивался, и все его слабосильное тельце,
белое и чистое, походило на тело десятилетнего несложившегося мальчика.
Грябов снял сапоги, панталоны, сбросил с себя
белье и очутился в костюме Адама. Отцов ухватился за
живот. Он покраснел и от смеха и от конфуза. Англичанка задвигала бровями и замигала глазами… По желтому лицу ее пробежала надменная, презрительная улыбка.
Глядя, как околоточный делал озябшими, растопыренными пальцами под козырек, глядя на его нос, мутные глаза и башлык, покрытый около рта
белым инеем, все почему-то почувствовали, что у этого околоточного должно болеть сердце, что у него втянут
живот и онемела душа…
Скоро из дверей выходит уже набеленный, нарумяненный и одетый в
белый кафтан Псару. Выражение лица у него кислое, он держится за
живот. Каменщики затихли и низко кланяются Псару.
Степенно шаркая калошами по плитяному полу, Иван Вианорыч пробрался на свое обычное место, за правым клиросом у образа Всех Святителей, которое он, по праву давности и почета, занимал уже девятый год. Там стоял, сложив руки на
животе и тяжело вздыхая, рослый бородатый мужик в
белом дубленом тулупе, пахнувшем бараном и терпкой кислятиной. Со строгим видом, пожевав губами, Иван Вианорыч брезгливо тронул его за рукав.
Он был в синем мундире, раскрытом над
белым жилетом, спускавшимся на круглый
живот, в
белых лосинах, обтягивавших жирные ляжки коротких ног, и в ботфортах.
Смотритель к нему на рысях подлетает, наливной
живот на ходу придерживает, циферблат
белый, будто головой тесто месил… Он за все отвечает, как не обробеть. К тому ж со дня на день ревизии они ожидали, писаря из штаб-фронта по знакомству шепнули, что, мол, главный санитарный генерал к им собирается: госпиталь уж больно образцовый.